Объективный провал иранской миссии, поставил перед Соединёнными Штатами много неудобных вопросов. И пожалуй самый болезненный из них – как оживить механизм проекции силы, который верно служил военной опорой американской гегемонии последние 80 лет. И который только что благополучно сдох у берегов Ирана.
Американская стратегия глобального доминирования, исторически опиравшаяся на подавляющую мощь авианосных ударных групп, на самом деле проста, как угол дома: “мы подвозим к вашему берегу наши плавучие аэродромы и бомбим вас, пока вы не сдадитесь”. Но в этот раз все вышло совсем не так.
С одной стороны, американское командование отрапортовало об успехе: палубная авиация выполнила десятки тысяч вылетов, не понеся при этом прямых боевых потерь в воздухе. Пилотируемая авиация ВМС США в очередной раз доказала, что остается самым разрушительным инструментом ведения войны. Вроде бы.
С другой стороны, географическая карта ударов зафиксировала стратегический провал, поскольку северо–восток Ирана остался практически неприкосновенным для палубной авиации США. Причиной этого стала высокая плотность береговой обороны иранцев, насыщенной современными противокорабельными ракетными комплексами и баллистическими ПКР.
Проще говоря, доблестная палубная авиация США летала бомбить туда, где по ним почти гарантированно не стреляли. Мудрое вообщем то решение, только как быть с результатом?
Впрочем и этот вопрос вскоре отпал сам собой.
Уже с середины марта американское командование было вынуждено держать авианосцы на безопасном удалении – в глубоких районах Аравийского моря, на расстоянии около 1000 морских миль от удаленных позиций противника.
Вот здесь и сработал главный лимит основного американского палубника F/A–18 Super Hornet, чей реальный боевой радиус в ударной конфигурации ограничен скромными 450–500 километрами. Эта конструктивная особенность стала результатом технического компромисса: самолет создавался как универсальный и относительно легкий штурмовик/истребитель, из–за чего его планер получился компактным и не мог вместить много топлива.
Кроме того, необходимость выдерживать колоссальные перегрузки при стартах с катапульты и жестких посадках на палубу потребовала усиления конструкции, что увеличило “мертвый” вес машины за счет полезного объема баков. Попытки решить проблему за счет подвесных топливных баков привели к обратному результату: ПТБ под крыльями резко увеличили лобовое аэродинамическое сопротивление, двигатели стали сжигать больше керосина, и значительная часть горючего тратилась на то, чтобы тащить сами эти баки.
Чтобы долететь до северо–востока Ирана, F/A–18 Super Hornet требовалась дозаправка в воздухе прямо у границ противника. Но попытка американцев выдвинуть тяжелые заправщики ВВС ближе к зоне поражения привела к потере одного танкера и тяжелым повреждениям второго от огня иранской ПВО. Рисковать людьми и стратегическими самолетами Пентагон не решился, и целые регионы Ирана оказались неуязвимы для американского воздушного вала.
С этого момента, авиационное плечо американской проекции силы просто перестало летать, сделав бесполезными и сами авианосцы. Бесполезными, но очень затратными.
На фоне ступора привычной американцам стратегии, неожиданно обострились проблемы, которые обычно старались не замечать – нехватка финансирования и кадровый голод.
Первое привело к тому, что экипажи авианосцев, которые находятся в походе немыслимые (для них) 7-10 месяцев, начали бунтовать, оказавшись в непривычных для себя условиях. Логистика для их снабжения сильно усложнилась, продукты в непривычном климате портились, из за длительного перегруза выходили из строя некоторые системы жизнеобеспечения. Все это можно было бы исправить, заплатив логистам вдвое, но денег на эти цели не нашлось. Кроме того, не нашлось денег и на премии морякам за переработку и тяготы похода. Все это плохо отразилось на дисциплине в экипажах и их боеспособности.
Вторая проблема резанула по боеготовности палубных эскадрилий, из–за массового исхода профессиональных пилотов, который начался в ещё конце прошлого десятилетия и приобрел особый размах во время военных действий в Заливе.
Как то неожиданно выяснилось, что американское общество больше не способно поставлять и удерживать достаточное количество мотивированных офицеров, готовых связать свою жизнь с суровой службой в море. Главным драйвером этого кризиса выступил агрессивный “хантинг” со стороны крупнейших гражданских авиакомпаний.
Коммерческие перевозчики, сами столкнувшись с массовым выходом на пенсию пилотов старшего поколения, начали целенаправленно переманивать военных летчиков, отслуживших первый обязательный десятилетний контракт. Гражданский сектор предложил вчерашним капитанам и лейтенантам ВМС условия, с которыми оборонное ведомство физически не может конкурировать: зарплаты в два–три раза выше армейских, стабильные графики, полноценный сон в комфортных отелях и полное отсутствие риска для жизни.
Вместо этого флот требовал от пилотов нахождения в изнурительных морских походах по восемь–девять месяцев подряд из–за общего сокращения корабельного состава. Бытовая усталость, профессиональное выгорание, бесконечная штабная бюрократия и кумовство при продвижении по службе привели к тому, что кадровый конвейер воспроизводства летного состава забуксовал и фактически встал.
Пентагон попытался экстренно залить этот пожар деньгами. Для пилотов палубных истребителей были введены беспрецедентные бонусы за удержание – единовременные выплаты за продление контракта выросли до 35–50 тысяч долларов в год чистыми, а суммарные долгосрочные надбавки превысили отметку в двести тысяч долларов. Также летчиков частично освободили от побочных хозяйственных обязанностей на авианосцах, а продолжительность походов попытались жестко ограничить семью месяцами.
Эти меры помогли временно стабилизировать ситуацию, но полностью ликвидировать кадровый дефицит не удалось. Молодые американцы неохотно идут в жесткую армейскую структуру, и пустые кресла в кабинах Super Hornet стали ещё одним ограничителем для планирования военных операций США.
Все описанное выше, логично поставило перед Пентагоном вопрос – а что дальше? Ведь других способов “проектировать силу” американские стратеги пока не придумали.
И нужно сказать, что военные США нашли на него почти гениальный ответ. Прямо в духе времени.
Единственным приемлемым решением для ВМС США назван экстренный запуск программы по созданию принципиально нового семейства тяжелых палубных беспилотников большой дальности. Опыт применения первых прототипов беспилотного заправщика MQ–25 Stingray показал, что его пятисотмильного радиуса уже недостаточно для современных реалий.
И потому американский флот выдал авиастроительным корпорациям жесткое техническое задание: боевой радиус нового модульного БПЛА должен составлять строго 1000 морских миль (около 1900 км). Переход на беспилотные палубные технологии под дистанционным управлением операторов решает все ключевые проблемы Пентагона, кардинально меняя экономику и тактику ведения морской войны:
Во-первых, подготовка оператора беспилотного аппарата занимает менее года, строится на базе компьютерных симуляторов и доступна специалистам, которые по медицинским критериям никогда бы не попали в боевую авиацию. Флот уходит от необходимости платить миллионные бонусы ветеранам.
Во-вторых, главный страх американских политиков – кадры сбитых пилотов в плену, которым отрезают головы. А беспилотную машину не жалко, и если робот–заправщик большого радиуса действия будет сбит зенитной ракетой над территорией противника, оператор за пультом управления не пострадает и просто переключится на вторую машину.
В-третьих, живой летчик не может находиться в воздухе дольше 8–10 часов из–за банальной усталости и потери концентрации. Тяжелый палубный БПЛА, ведомый сменяющимися каждые четыре часа операторами, способен барражировать в воздухе сутками.
Он может выдвинуться на дистанцию в 1000 миль от авианосца и, в зависимости от конфигурации, дозаправить палубные истребители, включить РЭБ или нанести ракетно–бомбовый удар самостоятельно.
Вообщем, ход вполне в духе американской мечты – решить проблему и еще на этом заработать одним махом. Все прямо как в учебниках бизнес-скул. Только на волне эйфории обошли вниманием простой вопрос: а нет ли у Ирана ракет дальностью свыше 1000 морских миль? А если прямо сейчас нет, могут ли быть через год, к примеру? Зная уровень развития ракетного дела в Иране, любой непредвзятый эксперт на оба этих вопроса ответит вам утвердительно. Наиболее перспективна в этом смысле модернизация ракеты Хорремшахр-4, которая уже имеет запас дальности в 1000 морских миль, хотя это не единственный вариант. Особенность Хорремшахр-4 состоит в способности ракеты стартовать из подземных хранилищ практически мгновенно. Такое возможно благодаря ампульному типу заправки жидким топливом, которое может храниться в баках годами. Сверхбыстрый разгонный этап ракеты лишает американские спутники возможности вовремя просчитать ее траекторию.
Впрочем, можно даже не связываться с модернизацией. Нынешней дальности ракеты Хорремшахр вполне достаточно, чтобы отогнать американские авианосцы за пределы 1000-мильной зоны. Естественный ответный шаг флота США – нарастить дальность модульного БПЛА свыше 1000 морских миль, иранцы же одновременно нарастят дальность своих ракет, отгоняя пятый флот США все дальше – к берегам Пакистана и Индии (где ему не рады) или в сторону Красного моря (где ему рады и с нетерпением ждут хуситы). Кроме того, по мере наращивания дальности полёта БПЛА неизбежно сокращается его полезная нагрузка. То есть, спустя год/два таких состязаний, американское “чудо техники” сможет разве что смотреть на объекты северо-востока Ирана, если оно туда все таки долетит. Ну и сфоткать их на память, возможно.
Все выглядит так, что итогом вроде бы гениальной идеи роботизации американского палубной авиации станет лишь очередная уйма потраченных денег. Причём это наши деньги, которые американцы снова потратят на себя, любимых.
Пожалуй, это их единственный, но весомый успех в Иране.
Вадим Днипро